Военная история

Страницы истории


Архив

На заметку

Армию Наполеона в России доконала диарея

01.09.2011

Тема: История     

Коварные хвори напали на наполеоновские войска еще в период подготовки к вторжению на территорию России. В мае 1812-го в итальянском корпусе отмечалась дизентерия, среди саксонцев разгулялся сыпной тиф, а польские полки сильно страдали от цинги. Но это были лишь цветочки — ягодки поспели после открытия военных действий против русских.

Тыловые службы французской армии (в их числе и военная медицина) не поспевали за стремительными маршами армейских корпусов. В результате с самого начала войны боевые подразделения оказались оторваны от своих тылов — нарушилось снабжение продовольствием и боеприпасами, затруднено было оказание медпомощи… Многие солдаты, не имея регулярного питания и нормальных условий для отдыха на маршах, заметно ослабели. Естественно, все это не могло не спровоцировать массовые заболевания.

Ослабленные цингой польские пехотинцы буквально сотнями оставались лежать на дороге во время форсированного передвижения от Слуцка до Могилева. Но чаще войска Наполеона одолевала иная болячка. «В течение более четырех месяцев, — вспоминал сержант наполеоновской армии Корнике, — мы помещали четыре горсти черной муки в котелок с водой и ели этот клейстер почти постоянно без соли. Вскоре все мы, от офицера до солдата, были поражены очень беспокойной болезнью, какой являлась дизентерия».

«Проблемы с животом» выкашивали армию интервентов куда более ощутимо, чем боевые действия. (Недуг не пощадил даже кронпринца Вильхельма — из-за дизентерии его пришлось эвакуировать в Вильно.) Командир 9-й французской дивизии генерал П.Мерль докладывал 3 августа 1812 г.: по штату его соединение имеет 5940 чел., но из-за распространения диареи способны участвовать в бою всего 5000 «штыков». Еще хуже обстояли дела в вестфальском корпусе: под Оршей очень много солдат были больны дизентерией. Л.Флек вспоминал, что здесь вестфальцы раздобыли множество меда из ульев и поедали его, не зная меры, чтобы утолить голод. Это привело к массовой дизентерии и даже к смертельным случаям.

В 3-м корпусе перед прилипчивой болезнью «капитулировала» 25-я (вюртембергская) дивизия. «Дизентерия уже раньше распространилась в армии, — записал М.Миллер, — теперь же она стала превращаться в эпидемию. Надеялись, что солдаты, благодаря отдыху и лучшему питанию, которые предоставляла занятая позиция, поправятся; но как раз теперь пало множество людей, которые во время постоянных тревог и движений еще насилу тащились». 21 июля, заняв Дисну, вюртембержцы устроили здесь госпиталь, в котором им пришлось оставить 7 офицеров и 572 солдат под присмотром медика К.Диллениуса. (Этот врач объяснял столь высокую заболеваемость дизентерией в том числе питьем воды из стоячих озер и болот и т.п.) В белорусских Бешенковичах 25-я дивизия оставила еще 300 больных. Пока двигались до Витебска, списки одолеваемых диареей пополнились тремя сотнями воинов, для которых пришлось открывать здесь госпиталь, а по прибытии в Лиозно вюртембержцы оказались вынуждены обустраивать очередную госпитальную базу для своих — на сей раз на 500 человек.

«Генерал Понос» нанес сокрушительное поражение 6-му Баварскому корпусу. Если в начале кампании, на биваке у Вильно, его бравая пехота насчитывала 25 000 человек, то уже через две недели в полках и батальонах осталось лишь около 9500 боеспособных воинов: даже без участия русских войск потери составили почти 14 тысяч человек, заболевших дизентерией и отставших.

Согласно подсчетам, проведенным польским историком М.Кукелем, к началу августа Великая армия лишилась 94 000 человек. Но из них всего 12 000 были потеряны в результате боевых действий — убиты, ранены или попали в плен. Остальные же более 80 тысяч — это заболевшие, обессилевшие, отставшие, дезертировавшие… Очень показательна статистика, приведенная в отчете из госпиталя, устроенного в местечке Глубокое. Вот данные за 27 июля 1812 г.: из 1006 обитателей госпиталя лишь 110 ранены в бою — 864 заболели «лихорадкой», у 18 цинга, а еще 14 имеют венерические заболевания.

Сено вместо бинтов

Разгоравшиеся все с большей силой бои против русских очень быстро исчерпали все резервы наполеоновской военно-полевой медицины.

У французов имелось собственное изобретение для использования в войсках — так называемые летучие амбулансы. Это были перевязочные отряды, снабженные легкими экипажами и потому отличавшиеся большой подвижностью. Штат дивизионного амбуланса состоял из 15 хирургов, 57 санитаров, в нем было 12 легких и 4 тяжелые повозки, на которых транспортировали носилки, перевязочные средства и продовольствие. Фургоны — двух- и четырехколесные, рассчитанные соответственно на двух или четырех раненых. В них имелись окошечки, две дверцы и специальные выдвижные койки с матрацами для укладки раненых. Инструкция гласила: хирурги и санитары, сопровождающие эти экипажи, передвигаются верхом; они должны прямо на поле боя оказать самую неотложную помощь — перевязать, остановить кровотечение и, уложив раненых в фургоны, направить их в тыл. Такие «санитарные летучки» хорошо зарекомендовали себя на протяжении нескольких предыдущих военных кампаний, однако французам так и не удалось создать нужного их количества. Во время войны 1812 г. полный штат амбулансов имелся лишь в гвардии.

У покорителей Европы, вторгшихся в Россию, катастрофически не хватало средств для лечения больных и раненых. «…Госпиталь, — писал в своем докладе генерал О.Коленкур, — имеет начальником храброго человека, который с горечью жалуется, что, заботясь о 600 больных, из которых 450 горячечных французов, в течение трех дней не может дать им никакого лекарства из-за нехватки медикаментов…»

Наполеон был очень разгневан действиями своих «снабженцев по медицинской части», когда произошло серьезное боестолкновение с русскими регулярными частями под Островно, — для помощи раненым тогда воинам оказалось совершенно недостаточно перевязочных и лекарственных средств.

Но еще больше проблем возникло у французов после кровопролитных боев за Смоленск, когда счет раненым пошел уже на тысячи. «…Мы ощущали большой недостаток в необходимых материалах, — писал главный хирург Великой армии Ж.Ларрэ (Ларрей). — Мне, как и раньше, приходилось измышлять разные средства, чтобы чем-нибудь заменить недостающие. Так, вместо белья, которое мы… израсходовали в первые же дни, я пользовался бумагой, найденной в архиве, здание которого было превращено в госпиталь. Пергамент заменял лубок, пакля и тонкая береста — корпию (выдернутые из чистого холста нити, употреблявшиеся для перевязки ран до появления марли. — Ред.), на бумагу же клали раненых…» А вот воспоминания другого француза, П.Боволье: «…Хирургов не хватало; кроме того, армия была лишена фармацевтических предметов; часть этих несчастных умирала из-за долгого ожидания первой перевязки, лишенные пищи, не имевшие даже соломы, чтобы дать отдых искалеченным членам, и изнуренные нуждой, раненые стонали от самых жестоких страданий. Вскоре эпидемия, вызванная заражением от трупов, лежавших вокруг города и даже в домах, уничтожила большую часть печальных жертв фурий войны». «Несчастные отдали бы последнюю рубашку для перевязки ран; теперь у них нет ни лоскутка, и самые легкие раны становятся смертельными, — отметил военный комиссар Смоленска Л.Пюибюск. — Мертвые тела складывают в кучу, тут же, возле умирающих, во дворах и в садах; нет ни заступов, ни рук, чтобы зарыть их в землю. Они начали уже гнить…» Еще один штрих к военным будням можно найти в записках доктора Мерсье, прибывшего в Смоленск через два дня после его взятия: «Так как госпиталей с трудом хватало для размещения всех раненых, прием в них больных был воспрещен, тем более что число последних было очень велико, и вот они, лишенные всякой помощи, вынуждены были тащиться вслед за своими полками до тех пор, пока не испускали дух где-нибудь на дороге или на биваке».

А ведь впереди было главное сражение русской кампании! Главный хирург французской армии получил приказ об организации соответствующей подготовки медицины за несколько дней до Бородинской битвы, находясь в Гжатске. «Известие это сильно меня взволновало, — записал Ларрэ, — так как все мои хирурги остались в Смоленске, а походные госпитальные фуры были позади. Для восполнения недостатка в военных врачах я попросил отдать в мое распоряжение всех полковых хирургов… Таким образом, я получил 45 хирургов и их помощников, которых и прикомандировал к Главной квартире».

Свой главный полевой госпиталь в преддверии генерального сражения с армией Кутузова французы устроили в Колоцком монастыре, в соседних деревнях разместились амбулансы; лазарет итальянской армии располагался под прикрытием Беззубовского леса. В знаменитый «день Бородина» всем этим «медучреждениям» выпала серьезнейшая нагрузка.

«В течение первых суток, — вспоминал Ларрэ, — я сделал до 200 ампутаций. Исход их мог быть вполне благоприятным при наличии у наших раненых убежища, соломы для постелей, одеял и достаточной пищи. Всего этого мы были, к сожалению, лишены… Раны, полученные в этом сражении, были тяжелые, так как почти все они были причинены артиллерийским огнем, раны от ружейных пуль были получены в упор и на очень близком расстоянии. К тому же, как мы неоднократно замечали, русские пули были гораздо крупнее наших. Большая часть артиллерийских ран требовала ампутации одного или двух членов».

Врачи отмечали страшную убойную силу русского штыка: «Ранения штыками были очень тяжелыми, за исключением случаев, когда пехотинцы отбивались от кавалерии. Удары саблями и пиками редко бывали смертельными. Ранения картечными пулями или осколками снарядов были менее опасными, чем ранения целыми ядрами…»

Согласно подсчетам, ранеными у французов оказались в Бородинском сражении 1 маршал, 37 генералов, почти 1500 офицеров и около 20 тысяч солдат. Обеспечить для такой массы изувеченных людей хоть мало—мальски сносные больничные условия в окрестностях Бородина оказалось почти невозможно.

«Наш полк, — вспоминал унтер-офицер Ф.Вагнер, — постигла печальная участь… охранять лазарет, расположенный в Колоцком монастыре. Боже, какое зрелище развернулось перед нами, когда мы вступили в эту мертвецкую. В каждом доме, в каждом сарае, в каждом хлеву лежали друг возле друга сотни раненых и искалеченных… В монастыре и в зданиях слободы насчитывалось более 13 000 этих несчастных, и никаких врачей, никаких медикаментов, никаких перевязок и никаких продуктов, чтобы удовлетворить их потребности… Некоторые из раненых… были перевязаны сеном… Поэтому в первые дни распространилась такая смертность, что наши солдаты при всем желании были не в состоянии сделать столько много могил, сколько было необходимо, чтобы похоронить умерших. Ужасно было видеть, как каждое утро из монастыря вытаскивали две или даже три сотни мертвецов… Повсюду не было ничего, кроме трупов. Ежедневно 200 человек из полка трудились над могилами, чтобы предать земле умерших… Колодцы, погреба и все, что подходило для этого, было наполнено умершими…» «Несчастные больные, которые там (в Колоцком монастыре. — Ред.) были скучены, тащились на большую дорогу, чтобы вымолить немного пропитания у проходящих», — дополняют печальную картину воспоминания интенданта Белло.

Большой помехой для интервентов стали раненые из армии противника. В «тыловом» Можайске их осталось, по разным данным, от 6 до 16 тысяч.

Из воспоминаний Ж.Ларрэ: «Наиболее удобные дома были заполнены русскими ранеными, которые не могли следовать за армией и были оставлены без всякой помощи. Все это были калеки, не имевшие возможности самостоятельно искать себе пищу. Многие умерли от жары и жажды и лежали теперь вперемешку с живыми…» А вот что записал доктор Мерсье: «Более десяти тысяч раненых, которых русские не имели времени эвакуировать, заполнили дома, церкви и даже лежали грудой на площади в центре города за неимением другого места. Ужас этого зрелища усиливался еще более необходимостью, выпавшей на нашу долю, выгнать этих русских раненых из домов и церквей, чтобы очистить место для раненых соотечественников». Другой очевидец событий, Л.Конради, подтвердил, что французские гвардейцы без пощады и сострадания вышвыривали русских на улицы, чтобы освободить себе место. «Поэтому мы нашли улицы и свободные места в Можайске заполненными русскими мертвецами, которые умерли здесь из-за отсутствия ухода, непогоды и голода. Они были постепенно зарыты своими военнопленными товарищами». А. Белло де Кергор вспоминал: «Шестьсот русских раненых валялись в садах, где они питались капустой и человеческим мясом, а в этом недостатка не было! …Многие из этих несчастных погибли».

Никому не нужные

Захват Москвы, с одной стороны, обеспечил интервентам большие возможности для устройства новых госпиталей, но с другой стороны — «подарил» новые проблемы. Французское правление в городе началось с уже ставшей к тому времени традиционной «зачистки»: «Из больниц Петропавловской, Екатерининской, Голицынской и Куракинской больных всех неприятель выгнал и положил там своих», — вспоминал П.Волконский. По распоряжению Ж.Ларрэ Шереметевскую больницу (странноприимный дом. — Ред.), где имелась лучшая в городе аптека, превратили в «элитное» медучреждение: там лечились больные и раненые из гвардии. Голицынскую больницу приспособили под госпиталь для офицеров. Простым солдатам предназначались несколько менее благоустроенных больниц. Всего в московских госпиталях лечилось около 15 000 французов. Среди прочих лечебных заведений у захватчиков была и своя «кремлевка». А.Коленкур вспоминает: «В одной из боковых построек Кремля я устроил госпиталь для императорского двора. Там был безупречный уход за людьми».

Московский период продлился для интервентов недолго. Уже в начале октября Наполеон, который задумал «большой маневр», желая «оставаться хозяином своей операционной линии» и не держать главные силы армии «привязанными» к старой русской столице, распорядился начать эвакуацию тылов — и в первую очередь раненых — из Москвы в Смоленск. Но откуда взять огромное количество повозок, необходимых для этого? Лишь около 200 «экипажей» выделены были по приказу армейскими корпусами, оставшуюся «недостачу» решено было восполнить за счет военных транспортов, подвозящих в армию грузы с запада, и частных подвод, в том числе реквизированных в селах.

Но больных и раненых было слишком много. В конце октября, когда отступление интервентов от Москвы уже набрало силу, появился приказ: всем имеющим повозки забрать с собою хотя бы по одному раненому. Под это распоряжение попадали офицерские и генеральские кареты, тележки маркитанток… Бонапарт распорядился погрузить некоторое количество раненых в парадные экипажи из императорского «гаража».

Хотя нарушителям приказа грозили серьезными карами, однако от выполнения его всячески уклонялись. Даже взяв нежелательного «попутчика», от него старались поскорее избавиться. «Во время ночных лагерных стоянок или в пути, когда этим несчастным нужно было сойти или перевязать раны, их бросали на произвол судьбы». Вот конкретный пример, отмеченный в записках Сегюра: «Несколько раненых было размещено на повозки маркитантов. Фуры этих негодяев были нагружены добром, награбленным в Москве, и они с ропотом недовольства приняли новую ношу… Но едва мы отъехали на несколько шагов, как эти маркитанты стали отставать. Они пропустили колонну мимо себя, затем, воспользовавшись недолговременным одиночеством, побросали в овраги всех несчастных, которых доверили их заботам».

Часть своих недужных воинов французам пришлось оставить на милость противника. Сотни солдат Великой армии были брошены в Москве, в импровизированных лазаретах на пути отступления. (Аббат А.Сюрюг утверждал, что французы, покидая Москву, «оставили больше двух тысяч раненых, которые помещались в Голицынской больнице и Воспитательном доме».) Противники теперь поменялись ролями. Преследуя наполеоновские войска, русские сотнями и тысячами брали пленных в захваченных ими полевых госпиталях. Только в Вильно наша армия пленила почти 15 тысяч человек, в том числе 7 генералов. В других источниках упоминается еще большее количество «человеческих трофеев». Однако почти все эти в недалеком прошлом бравые воины, невзирая на усилия оставленных для ухода за ними французских медиков, теперь были смертниками: их убивали мороз, голод, разгулявшаяся эпидемия тифа, гангрена. Один из врачей говорил, что в его госпитале «из двух тысяч человек умирает ежедневно от пятидесяти до восьмидесяти». По имеющимся свидетельствам, за 4 месяца в госпиталях Вильно умерло около 2000 наполеоновских офицеров и 20 000 солдат. «Все улицы были наполнены смрадным дымом, — писал очевидец, — ибо почти перед каждым домом были зажжены разные горючие материалы, даже просто навозные кучи, для того чтобы рассеять заразу от множества лазаретов».

* * *

Санитарная служба стала ахиллесовой пятой армии Наполеона: немногочисленная, слабо оснащенная оборудованием, испытывающая острую нехватку лекарств, перевязочных средств… Несмотря на профессионализм и самоотверженность французских врачей, справиться с разгулом инфекций и другими «подарками» суровой русской действительности интервентам так и не удалось. Цена этому — десятки тысяч человеческих жизней, значительная часть которых оказалась «небоевыми потерями».

Александр Добровольский, Московский Комсомолец № 25734 от 1 сентября 2011 г.




Почему "Нахимов" пошел на дно?



Авторизоваться | Зарегистрироваться